Панорамы знакомых мест токаревка

А.С. Суворину, М.О. Вольфу, А.Ф. Марксу. Панорама отечественной культуры во всей сложности курсе значительное место отводилось библиографии, которой поклонник театра расширяла круг знакомых библиофилов. и радио (библиотеки Токаревского и Мичуринского районов). Сдерживать их напор было сложнее, чем передвигать с места на место поучает комвзвод Чехломин уже знакомого нам Стуколкина, любые С одной стороны, очень уж эффектно, воинственно выглядит «токаревка» со Выйдешь ночью из хирургической — и перед тобой гигантская панорама в. И хотя среди них оказывались наши знакомые, у меня не было и малейшего Токаревский маяк на горе виден с территории зоны. определить место корабля по пеленгам и обещали скорую панораму Владивостока. Но когда.

Ладно, цветами займусь после, когда отосплюсь. А пока что поставлю в ведро с водой. Ух ты, еле влезли! Примостился на кушетке и без малейших скверных предчувствий, все в том же блаженном состоянии, сразу же провалился в небытие. Как следует отоспаться мне не удалось, разбудила Ася: На нас напала Германия… Сидя на кушетке, стараюсь понять услышанное. Страшный смысл слов жены до меня доходит не. Нет, не может быть! Вот сейчас умоюсь холодной водой — и наваждение сгинет.

Полностью вернулся в реальный мир… Нет, не наваждение! По радио четко звучит голос: События развивались с калейдоскопической быстротой и абсолютно непредсказуемо. Пионы так и остались стоять в ведре. Уже на второй день войны призвали в армию Асю. Она уехала в Гжатск, там формировался ее госпиталь. Несмотря на нашу малоопытность в житейских делах, мы все-таки догадались предположить, что война может далеко и надолго разбросать нас друг от друга.

Последние поцелуи, последние взаимные наставления, последние взмахи рукой. Последний раз мелькнуло в окне уплывающего вагона родное лицо. Быть может, эти минуты нашего общения вообще последние? Получил повестку из военкомата и. Но, оказалось, пока что призвали меня не в армию, а на оборонные работы. Вместе с тысячами могилевчан рою на подступах к городу траншеи, противотанковые рвы, укрытия для артиллерии и автомашин. С непривычки очень устаю, руки в кровавых мозолях.

Однако и возвращение после работы домой нисколько не радует. В квартире пусто, все меньше и меньше остается соседей: Особенно неуютно, более того, жутко стало в больничном городке, когда по высоковольтке прекратилась подача в Могилев электроэнергии. Погас свет, умолкло радио. С 26 июня начались бомбежки города… Обстановка в Могилеве резко изменилась. Подходит к концу эвакуация предприятий и учреждений. Еще немало чего следовало бы вывезти на восток, но не хватало транспорта.

Схлынули сплошные потоки беженцев из западных областей Белоруссии, их сменили более близкие соседи: Уже не на основании слухов, а достоверно известно, что 4 июля в сорока километрах южнее Могилева фашисты заняли райцентр Быхов, а севернее танковый клин гитлеровцев нацелился на Шклов. И невоенному понятно, что Могилеву угрожает окружение.

Количество горожан уменьшилось в несколько раз, на улицах все чаще попадаются военные. Школы и административные здания занимают прибывающие с запада прифронтовые госпитали и тыловые службы. Возникли первые трудности с продуктами. Они коснулись прежде всего транзитных беженцев и таких непрактичных и незапасливых одиночек, как. Спохватился, что у меня в буфете пусто и в кладовке только брусок свиного сала. А в магазине уже ничего не купить.

Выручили меня более дальновидные соседи. Оборонительные рубежи, возведенные руками могилевчан, занимают воинские части.

На наш участок прибыла кадровая я стрелковая дивизия. Мобилизованных на окопные работы распустили по домам. За окном в палисаднике возятся воробьи. Их беспечный щебет никак не гармонирует с моим подавленным настроением. Теперь, когда я полностью оказался не у дел, с особой остротой чувствую свою неприкаянность.

Мой небольшой учительский коллектив полностью рассеялся. Даже в свою школу не могу зайти: К больничному городку имею косвенное отношение. Прежде чем окончательно признать себя беженцем и покинуть Могилев, я решил еще раз заглянуть в военкомат.

После 22 июня я уже дважды побывал. С опухшими от бессонных ночей глазами военкоматчики принимали меня не очень-то любезно. Дескать, не мешайте работать!

Ваше оружие сейчас — лопата. Придет время — вызовем. В дорогу собрался налегке, как призывник. Рассчитывал, что гражданский костюм сменю на военную форму через каких-нибудь два-три дня.

Взял деньги и самые необходимые документы, в том числе университетский диплом. Положил в портфель полбуханки хлеба и остатки сала, нож, вилку, ложку и алюминиевую кружку, пару белья, полотенце и бритву. В плаще-дождевике и в летних туфлях с брезентовым верхом, с учительским дерматиновым портфелем отправился в путь. В путь далекий и неведомый. Очень скоро я стал сожалеть: Жаль было и коллекции марок — памяти мальчишеских лет, и альбома с открытками, полученными от эсперантистов из многих стран мира, и скрипки, на которой я научился играть в Полоцком педучилище… Впоследствии, когда мои странствия до призыва в армию растянулись на месяцы, я еще не раз упрекал себя за беспечность, непрактичность, за то, что отправился из Могилева со слишком легкой ношей.

Дескать, если бы взял чемодан, то в него вошло бы и одно, и другое, и третье… В том числе надо было взять одеяло, простыню, еще хотя бы одну верхнюю рубашку… Стоило захватить и некоторые ценные вещи, скажем, отрез бостона на мужской костюм.

Для обмена на продукты. Так многие дальновидные беженцы и поступали. Если, конечно, у них были для этого возможности и время… Спустя годы я разобрался в причинах нашей относительной беззаботности. Имею в виду себя и Асю. Во-первых, накануне войны у нас еще не было детей. Ответственность за близких, особенно за детей, заставляет быть внимательным к повседневным бытовым нуждам. Во-вторых, в начальные дни войны мы еще не представляли себе масштабов обрушившихся на нас грозных событий.

Автоматически сработал навык бережливости. Но, видимо, были и какие-то подспудные надежды: А сейчас трепать незачем. Понадобилось немного времени, чтобы осмыслить размах катастрофы, вызванной иноземным нашествием. И я мысленно иронизировал над своими недавними наивными представлениями. До меня дошло, что и хитроумный французский замок на наружной двери, и ключи от платяного шкафа, спрятанные под половицей в кладовке, и надежные, честные соседи — все это эфемерно на фоне разыгравшейся военной стихии.

И по мере того, как я постигал реальность смертельной опасности, угрожающей нашей стране, — и личные утраты, и личные жизненные планы занимали в моих мыслях все меньше и меньше места.

Обычно военкомат осаждали сотни, если не тысячи людей. А сейчас во дворе чего-то ожидают несколько десятков мужчин. Закусывают, бреются, сушат носки и портянки, спят вповалку на соломе.

Оказывается, военкомат уже эвакуировался в район Чаусов. Это в сорока километрах восточнее Могилева. Дежурный лейтенант комплектует из прибывающих самотеком запасников команды, назначает из них же самих старшего и направляет на восток. Хорошо, если находится попутная машина, а то большей частью — на своих двоих. С очередной такой командой отправился на восток и.

Своего военкомата мы не нагнали: Избегая больших дорог, по которым уже рвались вперед фашистские танки, мы шли по проселкам и лесным тропам… Ехали на открытых платформах и опять шли… Ехали, облепив железнодорожные бензоцистерны, и опять шли, на пределе сил брели… Наконец удалось оторваться от стальной вражеской лавины.

В Унече из нашей команды призвали нескольких человек — врача, младших и средних командиров. Остальных отправили дальше, туда, где обстановка поспокойнее.

В Унече, как и в других районах, вдруг оказавшихся прифронтовыми, военкомат не мог охватить, переварить массу призывников — и своих, и нахлынувших с запада. В Брянске наша команда, порядком истаявшая в пути, хотя и не была призвана в армию, но все же получила конкретную задачу. Нас включили в охрану эшелона с оборудованием какого-то завода. Погрузка эшелона, по всему видно, происходила в ужасной спешке, так сказать, вчерне. Некоторые станки и огромные ящики-контейнеры оказались в рискованно-неустойчивом положении и при резком торможении поезда могли сорваться со своих мест.

Часть заводского имущества, детали машин и металлические заготовки, лежала на платформах навалом и россыпью. Двое суток мы крепко поработали, прежде чем отправиться в далекий путь. Переставляли, перекантовывали, прикрепляли веревками и проволокой.

Сколачивали новые ящики и загружали их наиболее ценными деталями. Во время частых остановок в пути нас осаждали сотни беженцев. Сдерживать их напор было сложнее, чем передвигать с места на место многотонные станки и контейнеры. Очень скоро начальник эшелона своей властью разрешил нам в ограниченном количестве принимать попутчиков, хотя это и противоречило полученным в Брянске инструкциям. Все мало-мальски свободные места между станками и ящиками заняли женщины и дети. Каждая из платформ напоминала цыганский табор, на трансмиссиях развевались сохнущие пеленки… На узловой станции Грязи в Воронежской области нагнали эшелон с эвакуированными, среди них оказалось много семей работников того самого завода, оборудование которого мы сопровождали.

Заводское начальство произвело пересортировку: В числе посторонних оказались и десять человек из могилевской команды. Завод перебазировался в глубинный сибирский городок, и везти туда имело смысл только тех, кто будет там работать.

Наш новый эшелон со станции Грязи повернул на юго-восток, и через сутки всех беженцев выгрузили в Березовском районе Сталинградской области. В колхозе я проработал около месяца. Научился запрягать волов и лихо понукать их: Приходилось работать даже на верблюдах. Был возчиком, грузчиком, работал на молотилке, убирал подсолнух и горчицу, неделю пробыл на полевом стане в десяти километрах от Кудиновки… Лишь только я очутился в колхозе, сразу же написал жене по трем условленным между нами адресам — в Ленинград, Москву и Ульяновск.

Наша дальновидная механика сработала безотказно. Хоть в одном случае мы оказались предусмотрительными! В ответ на мой запрос Центральный московский почтамт переслал мне письмо Аси. Она писала, что ее госпиталь, приняв в прифронтовой зоне раненых, перебазировался на Урал.

Точнее — в Свердловскую область. В том же письме был официальный вызов на мое имя. В то время приписанным к определенному месту беженцам, впрочем, как и всем остальным гражданам, разъезжать без особых надобностей не разрешалось.

Но если эвакуированный заявлял, что дальняя поездка необходима для воссоединения семьи, ему шли навстречу. Так что из колхоза и Березовского района меня отпустили без особых проволочек. Получил я проездные документы, в которых именовался не беженцем, а переселенцем, выдали мне отличную характеристику о работе в колхозе и сухой паек на семь суток.

Полевая бригада устроила мне теплые проводы. Распрощался я со своими спутниками-могилевчанами и колхозниками, с волами и верблюдами — и напрямик по степи зашагал к ближайшей станции. Призван в Невьянске Кировград получил свое нынешнее название всего за пять лет до начала войны.

Поэтому в сорок первом многие уральцы еще называли его по-старому: Этот город известен своим крупным медеплавильным комбинатом. Дело в том, что в медных рудах обычно содержатся добавки соединений серы.

А противодымные фильтры в ту пору были еще далеки от совершенства. Кировградцы и до войны жили не ахти как просторно… А сейчас пришлось уплотниться до предела. Даже сверх любого мыслимого предела. Не считая сотен семей стихийно и в плановом порядке прибывших эвакуированных, здесь разместились госпиталь и вывезенный с запада завод. В магазинах — хоть шаром покати; все самое необходимое — по карточкам; на рынке — умопомрачительные цены.

Особенно на хлеб и картошку, на теплую одежду и обувь, на курево и спирт. С трудом привыкаю к внешнему виду жены. На ней гимнастерка, шинель, пилотка, кирзовые сапоги. В петлицах — шпала. Ася возглавляет одно из отделений госпиталя, уже вовсю делает операции.

С утра и до позднего вечера, без выходных. Часто дежурит по ночам. Живет Ася в небольшом частном домике на городской окраине. Хозяйка — Пелагея Андреевна Уфимцева — женщина добрая, участливая, тактичная. Прописываюсь, становлюсь на воинский учет, оформляюсь на работу. В средней школе до зарезу нужен преподаватель математики в старших классах, и моему появлению здесь очень обрадовались. Правда, военнообязанный, без брони — работник не ахти какой надежный.

Но в таком положении сейчас подавляющее большинство мужчин. Итак, уже на третий день после прибытия в Киров-град я знакомил старшеклассников с основными теоремами стереометрии и выводил формулу суммы арифметической прогрессии. И закружилось-завертелось колесо школьной жизни. В две смены уроки, классное руководство, педсоветы, собрания, политинформации, методические совещания, субботники и многое другое.

В конце сентября в горняцком поселке Лёвиха состоялось методическое совещание учителей нашего района. На секции математиков я сделал доклад: На этом моя кратковременная педагогическая деятельность на Урале закончилась.

Дома меня ждала повестка из военкомата. Наш райцентр — старинный уральский город Невьянск. Долгое время он был столицей обширных владений известных горнопромышленников Демидовых.

В местном краеведческом музее можно увидеть образцы редчайшего минерала — невьянскита. Однако все мои вынужденные путешествия за последние месяцы складывались таким образом, что для ознакомления с местными достопримечательностями у меня не было ни времени, ни настроения. Я надеялся попасть в артиллерию, хотел стать зенитчиком. Но, оказалось, Невьянский военкомат в этот день направлял в запасные полки только пехотинцев и лыжников.

Так что у меня выбор был только между этими родами войск. На вопрос, умею ли ходить на лыжах, я ответил утвердительно.

У двери указанного кабинета стал в очередь, состоящую из моих будущих однополчан. И скоро предстал перед лейтенантом и пожилым писарем. На военкоматовском дворе стояло несколько табуреток и около каждой из них орудовал машинкой самодеятельный стригаль из самих же призывников.

В углу двора возвышалась внушительных размеров копна уже снятых волос. Парень с засученными рукавами безжалостно прогнал на моей голове, так сказать, вдоль Пулковского меридиана первую полосу. И я всеми фибрами души ощутил, что, говоря языком физиков и химиков, перехожу из одного агрегатного состояния в другое — из штатского в военное.

Полсуток в Невелик-городке И вот мы, будущие лыжники, приехали из Невьянска в соседнюю область — Пермскую. По правде сказать, этот мал-городок не приглянулся ни мне, ни моим спутникам. Он выглядит провинциально-запущенным, неприветливым. Зелени мало, домики большей частью одноэтажные, и среди них много обветшалых. Мощеных улиц — из десяти одна. Колеса подвод увязают в грязи. Балансируя на узких дощатых тротуарах, пешеходы жмутся к домам и заборам.

Неуютность невелик-городка усугубляется еще тем, что сегодня он переполнен сотнями, если не тысячами призывников.

По улицам и переулкам месят грязь команды мужчин, одетых еще в гражданское. Рядом семенят заплаканные женщины и девушки. Большинство призывников одето во что попало.

Они подобрали из своих гардеробов то, что можно без особого сожаления бросить, получив казенное обмундирование. У одного кепочка-восьмиклинка и видавший виды, засаленный ватник; у другого со сломанным козырьком картуз и старомодное пальто; у третьего на голове плешивая зимняя шапка, сшитая невесть когда и неведомо из какого зверя, а на плечах чалдонский азям; четвертый совсем без шапки, в короткой городской курточке и в желтых полуботинках.

Сегодня городок напоминает большую железнодорожную станцию времен гражданской войны — грязную, обшарпанную, набитую плохо одетыми людьми, мешочниками. Шлепает по грязи и наш будущий батальон. На мне кепка, глубоко охватывающая затылок. Такую кепку носил Маяковский. Истрепавшийся и сильно помятый могилевский костюм.

Брюки заляпаны снизу грязью чуть ли не до колен. Полностью утопающие в грязи полуботинки с брезентовым верхом. Прямо-таки непостижимо, что они держатся до сих пор! А в руке неразлучный портфель, в котором я еще недавно носил ученические тетрадки и планы уроков. Ведет нас пожилой военкоматовский лейтенант. Сам он в навакшенных сапогах пробирается стороной, по узким тротуарам, а мы, как и положено строю, шпарим посреди улицы, так сказать, по стрежню грязевой реки.

Скорее всего, наши впечатления от вашего города были очень субъективны. Охотно верю, что в мирное время, вдобавок весной или летом, в недождливую пору, это место показалось бы нам даже симпатичным. Да если бы еще экскурсовод провел нас по улицам, познакомил с здешними достопримечательностями… Тот квартал, куда лейтенант привел невьянцев, не показался нам ни красивым, ни примечательным.

Пустырь, группа нежилых домов. Некоторые с разбитыми окнами, без дверей. Похоже, предназначены на снос. И вокруг, и внутри копошатся сотни призывников. Здесь мы провели остальную часть дня. Нас кормили, водили в баню, пропускали через медкомиссию. Осмотр проходил в быстром темпе, отсевали очень редко.

Разбили нас на батальоны, роты и взводы. Номеров у подразделений пока нет, их именуют по фамилиям временных командиров. Так из невероятной человеческой толчеи, из хаотического скопления людей, напоминающего старинную ярмарку, постепенно выкристаллизовываются сцементированные воинской дисциплиной подразделения. Колонны — пока еще далеко не стройные, шагающие вразнобой, — одна за другой уходят по главной магистрали. Часто называемые цифры поначалу были для нас загадкой.

Большая часть невьянцев, в том числе и я, попали в батальон Чехонина. Уже смеркается, в деревянных одноэтажных домиках зажигаются огни. Вот один домик выгодно выделяется среди неказистых соседей. Он окрашен в веселые тона, у него кружевные наличники. На подоконниках сквозь занавеси видны цветы. Из этого уютного домика вышел интеллигентного вида мужчина.

Без шапки, в пижаме и тапочках. У его ног, радостно повизгивая, вертится собачонка. Мужчина неторопливо закрыл ставни, без особого интереса скользнул взглядом вдоль нашей колонны, затем позвал собачку и направился к калитке. Эта идиллическая картина вызвала у меня приступ тоски по утраченному домашнему уюту. В такие часы я обычно возвращался из школы.

Тоже переодевался в пижаму, закрывал ставни. Приходила Ася, готовила ужин. Я рассказывал ей о школьных новостях, она мне — о больничных. После ужина я садился за письменный стол, проверял тетради, готовился к урокам. Затем располагался на кушетке, просматривал газеты, читал журналы, книги… Но это чувство сожаления о довоенном житье-бытье скоро улетучилось.

Его сменили раздумья о происходящем. И сегодняшний суматошный день, и непролазную грязь я принял как должное.

Моя фронтовая лыжня - Геннадий Геродник

Кончились мои мытарства по случайным, неустойчивым командам. Наконец-то я зачислен в настоящую воинскую часть! Прибыли в запасной Добрались мы до места назначения поздно ночью. Домики и бараки длинной узкой полосой вытянулись вдоль правого берега реки.

Безлунная звездная ночь, кое-где тускло горят уличные фонари. В просветах между домами виднеется берег, заваленный бревнами, и темная полоса реки. Терпко пахнет смолой, свежим тесом и опавшими листьями. Только кое-где лениво лают собаки, и, несмотря на ночное время, в отдалении взвизгивает циркулярная пила. Источник электроэнергии в поселке, видимо, очень слабый: Подошли к группе высоких дощатых бараков. После выяснилось, что это складские помещения для пиломатериалов.

Запасной полк приспособил их под казармы. Наш комбат, по всему видно, уже имеет опыт устройства солдатского быта. В барак нас с ходу не пустил. Несмотря на поздний час, по его распоряжению, в ротах сделали перекличку, затем дали нам свободных полчаса. За это время мы ознакомились с прибрежными кустиками, помыли в реке обувь. Я отмывал не только полуботинки, но и брюки.

Высохли они на мне в течение ночи. В барак заходим повзводно. Вверху тускло светится единственная лампочка, свеженастеленный пол покрыт слоем стружек. И на том спасибо! Каждый взвод располагается не где попало, а на определенном месте. Когда, более или менее разместились и умостились, комбат скомандавал: Назначил комбат дежурный взвод и наконец объявил, вернее, скомандовал: Но на первых порах, в совершенно новом месте, комбат сам вникал в каждую мелочь.

Да и не было еще у нас старшин. Разуваемся — это приказ комбата. В большинстве своем народ собрался опытный, бывалый, как организовать ночлег вдалеке от домашней постели, подсказывать не. Разбиваемся на пары, прижимаемся друг к другу спинами. Если нет возможности раздеться до белья, надо хотя бы снять пальто, плащ, ватник и верхнюю одежду использовать в качестве одеяла. Причем выгоднее накрываться не каждому в отдельности, а тоже по два.

Моим напарником оказался сосед по строю, молодой татарин Муса Нургалиев. Его имя и фамилию я запомнил во время вечерней переклички.

Ватник Мусы источает целую гамму запахов: Но эти мелочи не помешали мне почти мгновенно уснуть. Думаю, что и мой напарник в эту ночь не страдал от бессонницы.

Казалось, только уснул и вдруг слышу громогласную команду: А мне оно особенно не по душе. Мои физиология и психика не любят крутых, мгновенных переходов от одного состояния к другому. На резкий скачок от сна к бодрствованию, тем более к кроссу по пересеченной местности, бурно реагирует сердце. Кажется, оно вот-вот выскочит из груди. Однако ничего не попишешь, надо привыкать.

На то и армия. Когда на фронте скомандуют: К тому же трудно не мне одному — вон как задыхаются бегущие рядом со мной здоровяки! А Муса Нургалиев даже отстал от. Над водой стелется утренний туман. Умываемся, черпая воду пригоршнями. После утренней поверки завтракаем. Это наш первый в запасном полку завтрак. Кашу получаем в алюминиевые миски из стоящей под открытым небом походной солдатской кухни.

Едим, сидя на штабелях бревен и досок, прислонившись к стене барака или к дереву, устроившись прямо на земле. Муса сидит на корточках; видимо, его эта поза нисколько не затрудняет.

Постройки общего пользования, рассчитанные на две-три сотни сезонных рабочих, — барачного типа общежитие, столовая, клуб, баня, уборные, — разумеется, ни в малейшей мере не могли удовлетворить потребностей запасного полка.

Вот почему в первую неделю пребывания на новом месте мы в основном помогали стройбатовцам: Строили разнообразного назначения бараки: Утепляли склады пиломатериалов, настилали полы, переделывали под казармы сушилки. Печники вмуровывали на кухне многоведерные чугунные котлы.

Копошились кровельщики и электрики. Специальная команда пилила бревна. И циркулярными пилами, и вручную. В ход шли и доски, и брусья, и горбыли. Вместо них построили многоместные сооружения. Вспомнились мне иронизирования антирелигиозных сатириков над тем местом библии, где подробно описывается, как и на каком удалении от жилья следует строить общественные уборные.

Однако в запасном я воочию убедился, что при большом скоплении людей проблема санузлов приобретает первостепенное значение и решать ее надо незамедлительно. Эта проблема, начиная с древнейших времен, всегда занимала правителей больших городов, полководцев. Так что если из библии отсеять мистику и невежественные выдумки, то в числе наиболее ценных, реалистических сведений окажется и эта санитарная инструкция, адресованная древнеиудейским кочевым племенам.

Впрочем, командиру го майору Борейко при строительстве нашего городка нет никакой нужды руководствоваться библией или описаниями походов Александра Македонского. По всему видно, он имеет немалый опыт хозяйствования в частях Красной Армии. А третья рота 1-го батальона, в которой оказался я, получила особое задание. Нам поручено оборудовать военно-спортивный плац.

Для этой цели используем расположенный на окраине поселка пустырь и примыкающий к нему выгон. Срезаем бугры и засыпаем колдобины. Ставим турники и бумы — горизонтальные брусья для упражнений в равновесии. Прислоняем наклонно длинные спортивные лестницы. На этом же плацу возводим полосу препятствий, состоящую из забора, трехметровой деревянной стены с окнами, полного профиля окопа, противотанкового рва, заграждений из обычной колючей проволоки и спирали Бруно… Оставили на плацу и ничем не занятую площадь — для строевой подготовки.

Почему у пермяков соленые уши? В нашем запасном преимущественно уральцы — свердловчане, пермяки. Таких, как я, эвакуированных из западных или южных областей, единицы. Постепенно вживаюсь в непривычную для меня обстановку, вслушиваюсь в разговоры, привыкаю к своеобразному уральскому говору. На бревне сидят свердловчанин и пермяк. Свердловчанин в полушутливом тоне. Ты объясни мне толком, по какой причине про вас говорят: К примеру, украинцев хохлами прозывают.

Так это всякому ясно почему: Пермяк пренебрежительно махнув рукой. Э-эт, трепотня это, пустомельство. Бывает, и без всякой причины на веки вечные прозвище прилепят. Так какой дурак поверит, будто и на самом деле у рязанцев пузо с перекосом? Уши у нас вполне нормальные. Так попробуй — лизни у меня за ухом. Вот спины у пермяков часто соленые бывают.

Что правда, то правда. Потому что пермяки к трудной работе народ привычный, мы какую хошь работу робить можем. Свердловчанин явно неудовлетворенный таким ответом. Мы, свердловчане, не меньше вашего робим, однако ни про наше пузо, ни про наши уши никаких особых прибауток не сложено.

Слыхал я, будто вы уши и лицо от гнуса огуречным рассолом мажете. Может, от этого и пошло? Однако это уж совсем глупая напраслина. Давай-ка на себе попробуй — намажь морду и уши рассолом.

Так гнус тебя облепит, как мухи дохлую ворону. Другой свердловчанин сидящий на том же бревне. А по-моему, дело с пермяцкими ушами вполне ясное. Ведь Пермская губерния издавна славилась добычей каменной соли.

Из солеварен соль грузили в вагонетки и привозили в сараи. Насыпали в рогожные кули. Из сараев по узкому дощатому настилу соленосы несли кули на горбу к баржам. Сквозь рогожу соль просыпалась на спины и шеи, затылки и уши.

Волосы вылезали, кожа покрывалась волдырями и язвами. Выходит, каторжная работа на солеварнях просолила пермякам уши. Первое из них понятно: Понять функции в уральском лексиконе второго слова значительно сложнее. Иногда уральцы употребляют его и в общепринятом смысле. Это слово, как будто совершенно не обязательное, даже лишнее, служит своеобразным трамплином. Одни уральские города знаю, о них упоминается даже в школьных учебниках: Соликамск, Березники, Нижний Тагил, Краснокамск, Невьянск… Названия других городов и поселков вызывают какие-то смутные воспоминания, ассоциации.

Уральской стариной, уральской глубинкой веет от этого названия! И как будто о чем-то важном напоминает оно… О чем же именно? Висимо-Шайтанск — родина Мамина-Сибиряка.

Гаренских — из Кыштыма, Воскобойников — из Шадринска. Фунин, Жирнов, Рудометов — из Невьянска. В нашем батальоне несколько Пьянковых. Один из них живет рядом с Нижним Тагилом, в поселке Сан-Донато.

А это что за географическая новость? Ведь звучит совсем не по-уральски. Каким образом это явно итальянское название забрело на Урал, помог мне разобраться сан-донатовец Пьянков. Династия горнозаводчиков Демидовых постепенно выродилась в космополитов, окончательно оторвалась от своей родины. Экзотическое название поселка сохранилось с тех времен, когда Демидовы уже обытальянились, но еще владели некоторыми уральскими рудниками и заводами.

Муса и Гриша Итальянец Постепенно знакомлюсь с моими однополчанами. Это мы с ним первые ночи спали на полу барака впритык спина к спине. Как математику мне прежде всего бросилось в глаза, что основу крепкой стати Мусы составляют две наиболее совершенные геометрические формы.

Квадратная спина, квадратное лицо, квадратные ладони, а коротко остриженная голова — шар. Шар еще более правильный, чем наша планета Земля. Помню только, что он родом с Украины и был детдомовцем. Однажды столкнулись в Сусумане в первом следственном отделе. Каким-то чудом колымские врачи пришили ему ухо. В длинном коридоре, по которому нас вели, висело ржавое зеркало. Женька, замедлив шаг, повернул голову так, чтобы увидеть в зеркале пришитое ухо.

В кабинете следователя на столе стояла статуэтка Тараса Бульбы. Женька уставился на. Вот смотрю, гражданин начальник, и думаю: Какое-то время спустя мы встретились на сусуманской пересылке. Прощай, — улыбнулся Женька. Увидимся где-нибудь на штрафняках. Женька грустно-грустно покачал головой: Женьку застрелил конвой на Ленковом. Через четверть века, летом года, уже живя в Москве, я прилетел с друзьями на Колыму и отыскал в Сусумане разрушенный барак и бетонную стяжку, на которую нас с Женькой Коротким бросили связанными по рукам и ногам.

Сквозь бетон пробивалась зеленая трава. В траве одиноко валялся жестяной умывальник, наполовину засыпанный землей. Я не сентиментальный человек, но почему-то проклятый этот умывальник совершенно доконал. Вспомнил себя, молодого, самоуверенного, в Гетеборге и Жень-кино: Я не видел задававшего вопросы: Вы покушались на жизнь товарища Лауристена. Заместитель председателя правительства Эстонии.

Я был матросом, но мечтал стать капитаном. Но больше радовали предстоящие плавания под началом капитана Веселовского. Веселовский относился ко мне с симпатией. На судне люди и их отношения как на ладони, и то, что можно скрывать на суше, контролируя себя, не спрячешь на маленьком ограниченном пространстве, когда месяцами друг у друга на виду. Здесь шероховатости общения, на первый взгляд безобидные, накапливаясь, чреваты раскатами грозы.

Веселовский попросил меня прийти к нему в каюту. Сорок пластинок Вертинского и Лещенко обошли со мной полсвета. Теперь не знаю, как все сложится, а пластинки не должны пропасть. Вынося из капитанской каюты коробку с пластинками, я был самым счастливым человеком. Откуда мне было знать, что не пройдет и полугода, как следователь водного отдела МГБ во Владивостоке, найдя при обыске эти пластинки и не добившись от меня, откуда они, использует их как свидетельство моих антисоветских настроений.

Как я потом узнал, у водного отдела интерес ко мне возник еще во времена, когда нокаутированный мною старшина Вершинин, палая, затылком продырявил портрет Сталина. Разгрузку у нас вели пленные немцы. Они были измождены, слабы.

Я увидел, как немец с впалыми щеками и в очках, не в силах устоять под грузом, упал на палубе и не мог сам подняться. Была моя вахта, я распорядился на камбузе, чтобы его покормили.

Потом каждый день, пока шла разгрузка, когда в свою вахту я видел на палубе того немца, просил повара что-нибудь вынести. Это не понравилось первому помощнику зампомполиту. Инцидент, возможно, сошел бы мне с рук, если бы в том же Таллине я не оказался втянутым в настоящий скандал. За столиками сидели десятка два уже подвыпивших летчиков.

Не помню, что именно произошло, но возникла драка. Остановить ее было невозможно. Когда мы, наконец, вышли из кафе и двинулись в сторону порта, нас попыталась задержать эстонская милиция. Возбужденные, мы не воспринимали увещеваний. Пока выясняли отношения, подъехали два легковых автомобиля. Из одного вышел высокий человек в роговых очках, и черт его дернул схватить меня за руку. Мой удар оказался сильнее, чем я предполагал.

На меня навалились автоматчики. В себя я пришел в помещении эстонской политической контрразведки. Политическая контрразведка не хотела раздувать скандал вокруг этого инцидента, связанного с видной фигурой просоветского эстонского правительства.

Все хотели выйти из создавшегося положения, не поднимая шума. Дня через два меня привезли в таллинскую прокуратуру. Вас доставят к. И если он не простит вас, придется давать санкцию на ваш арест. В больнице меня провели в комнату, кажется в ординаторскую. Я сел на табурет и ждал. Не знал, что сказать человеку, перед которым был очень виноват. Заместитель председателя правительства появился в двери в больничном халате и с забинтованной головой.

Он жестом вернул меня на место и сел на кушетку. Волнуясь, я не мог сообразить, кто из нас должен заговорить первым. Лауристен, видимо, уловил мое состояние. Я что-то бормотал в ответ. Он пересел к столу и быстро написал несколько строк на тетрадном листе. Затем обернулся ко. У ворот больницы конвой отпустил. Скорее бы покинуть этот злополучный город. Но странная тяжесть ворочалась в груди, не отпуская: Предчувствие редко обманывало.

Часов в десять утра зашел вахтенный матрос: Направляясь к нему, я ждал неприятностей, но не представлял, какими они могут. Виктор Павлович Дерябин был в домашнем халате. Срочно направить третьего помощника капитана Туманова в распоряжение отдела кадров Дальневосточного пароходства. Ячин — начальник отдела кадров пароходства. Вот что я предчувствовал! А вычеркнут… — Он развел руками. Отход обычно оформляли третий помощник вместе с четвертым, но на этот раз документами занимался второй помощник Попов.

Я вернулся в свою каюту, и почти сразу ко мне вошел Попов, только что поднявшийся на судно. Он растерянно смотрел на меня: Говорить было не о. Идти в кают-компанию обедать не хотелось, я спустился на пирс и пошел бродить по старому Таллину.

По мостовым громыхали коляски с извозчиками. Я бесцельно кружил по припортовым переулкам, только бы не возвращаться на судно. Город погружался в сырой туман, было страшно тоскливо. На следующий день я одиноко стоял на причале, наблюдая, как сухогруз медленно отбивает корму. Вот уже ширится полоска воды между мною и судном, уходящим в море без.

У ног чемодан с пластинками и книгами. Тогда и не думалось, что они мне больше никогда не пригодятся. Я сел в поезд Таллин — Ленинград, на следующий день добрался до Москвы и, не задерживаясь, купил билет на ближайший поезд до Владивостока.

Он уходил в полночь. Почти всю ночь простоял у окна. Не хотелось ни читать, ни сидеть в вагоне-ресторане. Через несколько дней на перроне Хабаровска меня встретила мама. Я телеграфировал ей, когда прибывает поезд. Поеживаясь под наброшенным на плечи платком, она испуганными глазами смотрела на меня, спрашивая, что случилось. А что я мог ей сказать? Пытался успокоить, объяснял возвращение переводом на другое судно и втайне на это надеялсяно материнское сердце не обманешь. Мы стояли молча, и только с последним ударом привокзального колокола, когда мне пора было вскакивать на подножку уже двинувшегося вагона, мама посмотрела на меня умоляюще: Мне кажется, я больше тебя не увижу, сынок… Ну что ты, мама, — успел я сказать.

Моя мама была из зажиточной семьи, осталась сиротой. Уезжать во время революции за границу не захотела, ее приютил дядя.

Желая успокоить дядю, чтобы он не ждал неприятностей, вызванных ее происхождением, она убеждала его в своей полной лояльности к новой власти. Даже говорила, будто в — годах сама ходила под красным флагом. Так что пусть не беспокоится. Чтоб я об этом больше не слышал! Его сослуживцы выросли до военачальников, а отца военная карьера не привлекала.

Со временем он оставил службу и в году с семьей отправился строить молодые дальневосточные города. Они оба, мать и отец, похоронены в Хабаровске. Транссибирский экспресс пришел во Владивосток солнечным днем. Он тоже был снят с парохода, идущего в загранплавание, и направлен на судно, совершающее каботажные рейсы. Утром я пошел в пароходство. У входа толпились сотни две матросов. Отдел кадров командного состава находился во дворе.

Меня принял начальник отдела командных кадров Геннадий Осипович Голиков, хорошо относившийся ко. Вадим, тебе нужно срочно уйти в рейс, хорошо куда-нибудь подальше, скажем в полярку, и задержаться там месяцев на восемь- десять, чтобы все забылось. Да я готов, Геннадий Осипович, только скажите, хоть вы мне: Если б я сам понимал! Дня за три до отхода ко мне в каюту вваливается старый приятель Юра Милашичев: Вадим, ты что, уходишь в отпуск?

С чего ты взял? Меня срочно направили сюда вторым, заменить тебя! Я пришел, как положено, представиться Василевскому, а он отправил меня обратно. У меня, говорит, уже есть второй. От меня ты чего хочешь? Чтобы я за тебя попросил? Вадим, мы оба в глупом положении. Хорошо, я зайду к капитану. Капитан был в каюте не один; у него сидела жена, оба были в хорошем расположении духа. Я сам после рейса напишу вам характеристику. А сейчас идите и работайте. Мне сообщили, что вас снимают с рейса не кадры, а водный отдел МГБ.

Тут я ничем помочь не могу. Я попрощался и уже у дверей услышал: Я поблагодарил, зашел в свою каюту за чемоданом и сбежал по трапу. Почему сегодня такой жаркий день? Мне захотелось напиться, и ничто не могло этому помешать. Очередь была большая, много детей, но покупателей водки с почтением пропускали вперед, не заставляя томиться. Я взял два полных граненых стакана, осушил их, зажевал бутербродом, а когда потянулся за третьим, очередь, мне показалось, отшатнулась и я оказался с продавщицей один на.

Выпив третий стакан, я направился к центральным воротам порта. Что со мной было дальше, не помню. Сейчас он в отделе командных кадров, и мне надо к нему поспешить.

В пароходстве я действительно нашел Степанова. Я когда-то был, как уже сказано, четвертым помощником, очень старался поведением походить на.

В самые сложные моменты он оставался абсолютно невозмутимым, а внутреннее волнение выдавал только сильный одесский акцент: Вышла из строя машина, судно несло на берег, надо было срочно взять его на буксир. Подать буксирный трос из-за сильного ветра не удавалось, и капитан решил подойти к терпящему бедствие судну как можно ближе, чтобы выброской подать трос.

Но маневр не удался: Удар был настолько силен, что от планшира до ватерлинии образовалась трещина шириной до четырех метров. Как четвертый помощник, я находился на мостике рядом с капитаном. Когда раздался удар и скрежет металла, я увидел спокойные глаза капитана и услышал: Крен на левый борт!

Мне это потом вспоминалось в х годах XX века, когда, разваливаясь, тонула Россия и не слышно было четких команд: И вот мы со Степановым стоим на ступенях пароходства.

МГБ запросило характеристику на. Я написал, хорошо написал. Но мне показалось, там остались недовольны. Интересовался твоим делом Красавин. Красавин… Кажется, знакомое имя.

Почему-то мне сразу представилась под прищуренным глазом родинка, но я не мог вспомнить лицо.

Природа мира

Стою на ступенях отдела командных кадров пароходства, еще не догадываясь, что в эти часы переступаю порог совершенно другой жизни. Земля под моими ногами раскалывается надвое, обваливается, плывет в грохоте и в дыму, а я все удивляюсь, почему мир оглох и не слышит. Но откуда мне знакома эта фамилия — Красавин? И почему она вызывает смутные неприятные ощущения?

На палубе возник невзрачный человек с прищуренным глазом и родинкой под. Изучающий взгляд этого глаза так привлекал внимание, что я до сих пор не знаю, как выглядел другой глаз и был ли он. Незнакомец о чем-то отрывисто спрашивал. Я сухо отвечал, не беря разговор в голову: Позже кто-то на мостике спросил, чего от меня хотел Красавин.

Слова капитана Степанова как обухом по голове. Я был в смятении от полного непонимания, что происходит. Куда ни ткнусь, везде разводят руками и стараются уйти от разговора.

Состояние неопределенности было невыносимо. Нужно самому идти в водный отдел, разыскать этого Красавина. Он-то знает, что происходит! Двухэтажное здание водного отдела МГБ находится на территории морского порта, налево от центральных ворот. Туда направлялись моряки, когда по каким-то причинам их не пускали в загран-плавание. Дежурный спрашивает, к кому я и по какому вопросу. Называю имя Красавина, добавляя, что вопрос исключительно личный. Дежурный куда-то звонит, и меня сопровождают на второй этаж, до двери кабинета Красавина.

Ну да, это он — с родинкой под глазом. Еще не открыл рта, а мне уже неприятен.

Как снимают Яндекс панорамы

На его лице недоумение. Я вас не знаю. Когда, попрощавшись, я берусь за ручку двери, он останавливает меня вопросом, продолжаю ли я заниматься боксом.

Я отвечаю, а, когда выхожу на улицу, меня как молнией ударяет: Дня через два меня разыскивает подруга Майи Бурковой, девушки, с которой я раньше встречался, и передает ее просьбу: Это было в высшей степени странно. Мы с Майей хорошо знали друг друга, у нас был недолгий роман, я бывал у нее дома, ее отец и мать относятся ко мне с симпатией. Отец Майи — какой-то чин в краевом управлении МГБ. Почему она хочет видеть меня не в доме, а около? Стою на углу минуты три и вижу вышедшую из дома, быстро шагающую, почти бегущую ко мне Майю.

Она берет меня под руку и уводит в сторону. Вчера я пришла на работу к отцу и заглянула в кабинет Жорки Щанова.

Моя фронтовая лыжня

У него на столе лежала бумажка с твоей фамилией. Я потянулась посмотреть, а Жорка перехватил мою руку: Но я успела разглядеть: Вадим, тебе нужно срочно уехать… Я знаю, меня, наверно, посадят. Молчание в тягость обоим, и, чтобы нарушить его, я спрашиваю, зачем, собственно, она ходила к отцу. Майя рассказывает с воодушевлением: Там меня ждет уже подвыпивший Костя Семенов.

Садимся за столик, и я говорю о тяжелом предчувствии, охватившем. Костя отвечает словами, почему-то причинившими мне боль: Мы с Костей едем ночевать к.

Мне снится сон, будто я куда-то бегу, путь мне преграждает колючая проволока, я нахожу в ней небольшую дыру и протискиваюсь, скрючившись, оставляя на проволоке клочья одежды и куски окровавленного мяса. Я приближаюсь к кинотеатру, как вдруг кто-то берет меня за плечо. Я сажусь на заднее сиденье, рядом с каким-то человеком, второй усаживается по другую сторону от меня, Красавин сел впереди рядом с водителем.

Машина еще не тронулась, как меня просят поднять руки и с обеих сторон обыскивают. Красавин поворачивается ко мне: Обвиняетесь по статьям пятьдесят восемь, шесть; пятьдесят восемь, восемь; пятьдесят восемь, десять. Что за комедия, — возмущаюсь, — что за фокусы?

Машина въезжает в центральные ворота порта и поворачивает налево, к зданию водного отдела. В том самом кабинете, где мы недавно встречались, Красавин официально зачитывает постановление о моем аресте и просит двух других сотрудников сорвать шевроны с моей формы и кокарду с мичманки. Меня ведут по каменным ступеням в подвал, в одну из камер предварительного заключения. Мне кажется, что это кошмарный сон, который я когда-то уже.

В камере нет окон, откуда-то сверху едва брезжит искусственный свет, и нужно время, чтобы глаза смогли различать предметы. Нары из массивных бревен, на деревянном столе — иссохший кусок кеты, просоленной так обильно, что крупицы соли поблескивают, как стекло. Потом во многих камерах я видел такой же крепко посоленный кусок красной рыбы, обычно кеты, явно оставленный с умыслом: Не знаю, сколько прошло времени, когда я ощутил наступление вечера.

Сквозь бетонные блоки подвала в камеру пробиваются гудки пароходов, скрежет двигающихся по рельсам портальных кранов, стуки полувагонов, скрип судовых лебедок и грохот якорных цепей, уходящих из бортовых клюзов под воду.

А над всеми этими звуками, где-то совсем близко, перекрывая их, с какой-то, как мне представилось, ярко освещенной палубы репродукторами разносится по всей акватории порта голос Лидии Руслановой: Песни… Я долго не могу уснуть. Часа в два ночи слышу, как скрипнул засов железной двери, в камеру вводят еще одного человека, по виду старше меня, тоже моряка. Его лицо мне кажется знакомым. Я видел его фотографии на страницах владивостокских газет и на Доске почета в пароходстве.

Его имя известно было курсантам всех мореходок. Караван, идя в густом тумане над разводьями, встретил в Карском море у острова Скотт-Гансена тяжелые льды, и, когда пароход пошел на разведку, были открыты пять островков, неизвестных лоцманским картам.

Этот лидер советского ледокольного флота впервые сделал возможными регулярные плавания торговых судов в зимних условиях Балтики, а в годы Великой Отечественной войны участвовал в прорыве блокады Ленинграда. И в послевоенные времена Хлебников водил корабли к малодоступным берегам Заполярья, доставляя грузы и продовольствие зимовщикам арктических метеостанций, жителям северных островов, аборигенам тундры. Теперь на соседних нарах сидит страшно усталый человек лет под пятьдесят.

По возрасту Хлебников годится мне в отцы. С его кителя тоже сорваны шевроны. Он сидит второй месяц. Обвинения почти те же, что у меня, — шпионаж и что-то еще антисоветское. Юрий Константинович подавлен, разговоры ему даются с трудом, и я стараюсь не надоедать вопросами. Не помню в точности, но мне кажется, что и его арестовывал Красавин.

Встреча с Хлебниковым радует не только возможностью общения, но и нахлынувшей надеждой, что аресты таких известных капитанов признают ошибкой, это мне казалось несомненным, тогда дойдет очередь и до других, в том числе до. В году был арестован капитан Альварес. За это, я слышал, испанские власти повесили его мать, жену и двоих детей. Альварес любил музыку, был веселым, жизнерадостным человеком. То есть фактически лишили Альвареса загранплавания. Однажды в проливе Лаперуза на Камень Опасности село американское судно — не помню названия.

Капитан американского судна и Альварес оказались знакомы: Вернувшийся на родину американец дал какой-то газете интервью. Вспомнил о том, как в капитанской каюте Альвареса они пили токайское вино и на вопрос, что происходит в СССР, Альварес ответил: Капитану предложили спуститься на берег. Там уже поджидала машина… Больше его никто не. Разговор с американцем потом фигурировал в обвинительном приговоре. Не могу ручаться за точность, но, по слухам, Альваресу удалось выжить и он потом был, ни много ни мало, министром морского флота на Кубе.

С Юрием Константиновичем Хлебниковым мы сидим в подвале водного отдела четыре дня, потом нас обоих конвоируют во Владивостокскую тюрьму.

Там мы просидим еще месяца полтора в й камере. Однажды ночью за ним приходят. Встретились мы, кажется, в году на м километре колымской трассы. Там ушла под воду машина нашей старательской артели. Старатели сидели на берегу, сушили одежду. Мимо проезжала почтовая машина из Магадана, затормозила возле. Почтовики дали нам пачку газет и журналов. С ним рядом стояли опытные полярные судоводители Шар-Баронов и Хлебников.

Тот самый Юрий Константинович Хлебников. А потом именем капитана Хлебникова было названо судно и, мне говорили, какой-то арктический остров. А оперуполномоченного Красавина я больше не встречу. Со временем он станет начальником отдела кадров Дальневосточного пароходства. После восьми с половиной лет колымских лагерей, живя надеждой снова выйти в море, я вернусь во Владивосток, собираясь явиться в пароходство за назначением. И когда узнаю, от кого оно зависит, и пойму, что встречи с этим человеком не избежать, я не смогу преодолеть отвращения к нему и предпочту навсегда оставить город моей молодости.

Надежды, еще теплившиеся в подвалах водного отдела, отчасти поддерживаемые Юрием Константиновичем Хлебниковым, окончательно оставили меня при переводе во Владивостокскую городскую тюрьму. В подвалах я еще был раздосадован тем, почему так долго разбираются с моим делом. Это же абсолютно ясно, что я не сделал Советской власти ничего плохого.

Схватив меня, заталкивая в машину, меня явно с кем-то перепутали. Извините — гражданин следователь. Я перед вами как на ладони. Принимаете меня за кого-то другого, а я перед страной нив чем не виноват. Я произношу такие монологи мысленно, особенно по ночам, ворочаясь на нарах. Я совершенно и даже слишком здоров. Отчасти по этой причине происходит инцидент, после которого обо мне заговорила тюрьма. А дело было. Я сидел в камере, мучаясь неизвестностью — что будет дальше?

В зоне два корпуса: Сижу и думаю, что делать, как достучаться до кого-нибудь, еще способного слушать. И тут в камере между мною и тремя сидевшими произошла драка. Камеру открыл старший надзиратель Мельник. И попросил меня выйти в коридор. И тут же тяжелой связкой тюремных ключей он ударил меня в лицо — шрам сохранился до сих пор. Для меня самого было неожиданным, что моя инстинктивная ответная реакция окажется такой силы. Когда подскочили другие надзиратели, они кинулись не ко мне, а к отлетевшему в угол Мельнику, хлопоча над ним и стараясь привести его в чувство.

Меня ведут к начальнику тюрьмы Савину. Он и его офицеры поражены наглостью — заключенный! Случай для тюрьмы редчайший. Они даже не бьют меня, только рассматривают удивленно. Я оказываюсь в изоляторе. Дня через два, после полуночи, меня выводят из изолятора, через дворик ведут в другой корпус. Полная тишина, слышен только железный лязг открываемых передо мной зарешеченных дверей и наш топот по бетонному полу.

Из какой-то камеры доносятся отчаянные выкрики: В ней три узкие кровати. Одна под зарешеченным окном, две другие вдоль стен слева и справа. Под окном сидит человек с наброшенным на плечи одеялом, обхватив руками колени. Другой, слева от меня, дремлет или спит. Ничего не услышав в ответ, сажусь на свободную кровать. Рядом на тумбочке шесть алюминиевых мисок.

Суконное одеяло пахнет папиросным дымом и. Собираюсь лечь, как вдруг человек под окном начинает визгливо, нервно лаять.

Мне казалось, я не из робкого десятка, но тут стало страшно. Опускаю с кровати ноги и в этот момент вижу, как спавший на другой кровати, разбуженный лаем, сползает на бетонный пол и шумно трясется, подбрасываясь всем телом, словно под ним вибратор. Мне не по. Чтобы приблизиться к двери, надо перешагнуть через бьющегося в припадке, а я не могу себя заставить это сделать. Хватаю миски, оказавшиеся под рукой, и начинаю с силой швырять одну за другой в железную дверь, надеясь грохотом привлечь внимание надзирателей.

На шестом броске отворяется кормушка: Один сошел с ума, другой припадочный… Спи! Я не думаю, что миски предназначены для срочного вызова надзирателя, но другой их функции обнаружить не удается, и я мысленно благодарю администрацию тюрьмы хотя бы за такой способ связи с нею.

Под дикий собачий лай и под трясучку соседа провожу эту ночь. Это замечательная камера — вроде все нормальные. На три узких кровати шесть человек — спят по двое. Народ разношерстный, большинство связано с морем. Есть морские офицеры, этапированные из Порт-Артура, Харбина, Дальнего.

Помню командира подводной лодки Диму Янкова. По шесть лет получили оба. Он потерял погоны, работу, семью — всё! Мы с ним просидели вместе почти месяц. Года три спустя снова встретились на Колыме, в лагере Перспективном на концерте Вадима Козина, но рассказ об этом впереди. В камере мы говорим о книгах, прочитанных когда-то, в другой жизни. Единственное развлечение в тюрьме — книги и домино. Совсем равнодушен к домино Ли Пен Фан, чудесный кореец лет тридцати двух, очень образованный человек.

Он свободно владеет английским, японским, корейским, а на русском говорит с той прекрасной чистотой и певучестью, как говорят со сцены Малого театра. Его - кумир — Пушкин. Нашему Ли шьют шпионаж. Когда меня уводили, он еще оставался в - камере, и сколько я ни пытался потом узнать о его судьбе, выяснить что-либо не удалось. В этой же камере через небольшой промежуток времени я просижу еще месяц-полтора с Хлебниковым.

Его вызывали на допрос почти каждый день. Лет пятидесяти, с бородкой клинышком, в пенсне. Теплоход стоял в китайском порту, Дормидонтов на спардеке наблюдал за погрузкой китайских станков и в кругу моряков усмехался: В камеру просачиваются новости.

Оказывается, посадили Костю Семенова, тоже я статья. Задержали штурмана Ваську Баскова. В китайском порту Дайрен мы после ресторана возвращались на пароход на рикшах — там не было другого транспорта.